Дева-ян

На заре показался вдали черный полк врага… Явился. Пред 
очи. Не сам. Служаков прислал… Но то дело непутное за 
спинами своих слуг прятаться. Полетят головы обманутых 
людей, ой, да полетят… Ань, как его еще выманишь-то? Заразу 
такую… Да чтоб с корнем то уничтожить, чтоб и не прорастала
боле на землях наших.
Ох, больно то долго дремали мы, детушки, больно долго… Ан 
вон оно как вышло. И теперь самим за собой подметать 
приходится, как-то на свете и водится.
Оповедь то моя не о том, как готовились, полно еще скажется 
об этом да напишется, да в поколения вперед передастся, 
чтобы науместь помнили и не забывали, чтоб в ту же яму не 
попали.
Так вот водится у нас на Руси, что бабы да девки наши 
всегда под стать мужикам были. Да что там говорить, на них 
родимых землюшка не раз держалась, колы совсем уж худо 
было. От Гаечки наши и Танюши не раз свещенную кровушку то 
и отдавали на алтарь безбожеский.
Но нет худа и без добра и всякое то дело спорится с умыслом 
каким, не нашим умом объяным, но что мудрым, то надежа.
Так сталося, что на Руси дошли роды наши до такого 
невежества, что уж не то, что друг друга не памятовали, а 
самих себя и то не ведали. Растеряли корнюшки, да завяли 
веточки, и кривые вышли с тех уродий деточки. Потерялися, 
почуралися, мудрости и не набиралися, да по свету все 
болталися. Только срок он всегда приходит и всяк свою жатву 
сбирает, и о том не спрашивает. Так и подошли мы к тому, о 
чем поведать я хочу.
Много полегло на битвах тех родимых, много кровушки да 
попролилося, большую жатву собрала Карнушка.  Но первей 
всего было так.
Жила одна девица да горько сердечку ее глядеть на мужчин 
совялых было, да только не ведало размушко, чем помочь делу 
то. Мечтала детонька да такою стать, чтоб как в сказках, 
что достались от дедов и прадедов, да такой красавицей, да 
такой умелицей, чтоб одним появлением своим да будить 
витязей, да сердечки их растапливать и своим примером о 
любимой напоминать, да к светлому будущему вести. Вот 
только не спорилось у нее ничего. И горько было девице от 
своего невежества. И сколько слез то пролила, углов оббила, 
все искала… Искала, чем земле родной помочь да в деле то 
таком. Неужто ей самой за меч хвататься и словом жгучим 
правду посевать идти? А правда где та ныне? И засевать то 
нечего особенно. 
Но подходил срок и о том все знали, а не ведал кто, то 
чуял. И по-своему он суетился. 
Уж давно и без девицы этой то витязи и сами попросыпались, 
да силушкой своею женскою будили и питали их Красоты, 
снаряжали в путь и провожали ласковою молой. Доспехами 
незримыми их укрывая, да не смолквши песнь, поддерживали 
солнце в их очах, и не смыкая глаз, любимым посылали Божью 
Волю.
Собрался полк на поле. И она пришла. Ошибок шлейф несла уж 
за собою, но пришла. Пришла, невежеством гонимая от сути 
своей истинной. Пришла, помочь пришла она теперь. Отцами и 
дедами не наученная, да матерью благословенной не была, не 
ведала девица, как не быть мужскою сутью ей. Отец всегда в 
ней сына видел заместо умершего брата. И раз уж криво все 
так у нее пошло, и не постигла женственности ясно, то и 
решила твердо, что умрет мужчиною. Ведь цель – она одно. 
Родную Мать Сыру-Землю с полона вызволять! А как? То 
осознав, ответ нести готова перед Карной. А сейчас 
насколько разумеет, где пригодится, там себя применит.
К народу альвов девица себя роднила. Как полагается пришла 
одетая нарядно, ак принцесса альвская своей персоною 
явилась. Какою никакою, а персоной необычною добавить 
полноты она хотела. Ведь альвы помогали родам нашим и 
никогда врагами им не были.
В полку стояли разные мужчины и были среди них и те, кого 
счастливыми пыталась сделать, но ранила лишь больно, и 
прохала, слезясь в затишье, и не ведая, что делать ине.
Отвернутая, неумелая, неприкаянная, но все же ими 
уважаемая…. Но чужая. Стояла на ветру и ожидала. Чего-то 
ожидала.
Да вот и подобрались мы к тому моменту, как вражина вылез,
вернее служаков своих оставил в поле. 
 И знамя перед них поставил. Чтоб видели, за что сражаются.
Посеял он растерянность средь витязей свободных. А борются 
они за что? Все знали, в сердце их жило, что за свободу, 
чтоб для Ладушек своих светые земли чистыми оставить и 
детей взрастить на них умельцами, красавицами… Ай да 
вражина, как-то всегда водилось, стремится сделать зло, а 
все равно выходит благо.
Растерянность ся породила мысли, что по ту сторону не все 
враги заклятые, не все они чужие, но лишь невежеством 
гонимые, служащие сами, не знаючи кому, они им не враги! И 
биться против них богатыри не будут. Убивать родное не 
подымется рука!
Прошелся ропот, сели думу думать. И решено им было знамя 
сделать также, сердечное из образа на ткань перенести. И 
мудрым было то решение. В тряпице ткани богатырь в доспехах 
не заметен, невежество уснуло, ведь не враг, а образ 
действует в сто крат! Так обойти барьер их сновиденья, 
разбудить всех не проснувшихся, кто не успел, и возвратить 
к себе, чтоб все роды в величье полно возродить. Невинных 
плеч чтоб не лишать их головы. А все по совести. 
И знамя то решили восстоять на поле. Но нужен тот, кто 
смерть свою сегодня встретит. Пока тряпица будет реть в 
руках, врагом заклятым будет он неверным, а спящие его не 
защитят в своем смятенье…
Переглянулись витязи, кого направить. Ни в ком не видно 
знамя смерти в этот день. Кому судить предназначенье? И 
Карны помыслы?
 - Пойду, - раздался женский голос.
И удивленно витязи все обернулись, глядя на девицу, что в 
нарядных одеяниях стояла возле знамени и твердо так 
смотрела им в глаза, скрывая боль свою, показывая лишь 
решимость.
 - Побойся, милая, - ведун один ответил, - на смерть 
всамдешнюю идти хотя? Тебе б себя на поле не мужчиною, а в 
доме Ладою вести пора.
 - Решенье твердое, ты, дедушка, послушай, всю жизнь я к 
этому и шла, увидишь ты, что это рок мой, осознанный и 
выболенный днями. Искала истину я, да не успела. Печать на 
мне чужого и дитя рожать чужое рисковать не буду. Любви я 
не познала, не узнала, все не дается мне наука эта, лишь 
боль несу во внешний мир. Отцу за сына я была, и сыном 
выросла. Так слишком долго, что заскорузла я. Иного не 
увидят здесь мужчины, - к сердцу ладонь свою прижала, 
слезами наполняясь, - за матушку родимую готова я отдать 
судьбу, коль выбрала себе такое воплощенье, то знала я, на 
что иду. И вот сейчас пришла я сделать, что должна. Мне 
матерью, женой не быть. Пусть многое постигла, но с другими 
не сравнюсь, они пусть Ладами и будут. А сегодня от народа 
альвов я знамя ваше возведу. И может тем себя прославлю, а 
может в пропасть заведу. Решать то буду с Карной. Но здесь 
я верю, дело правое роблю. И Родину люблю. Валькирией я ей 
сегодня буду. 
Внимательно послушал жрец и молча лишь кивнул, скрывая в 
бороду улыбку грустную.
 - Неприкаянна все равно здесь я, ищу всю жизнь, не нахожу 
свое. Как друг пришла я к вам, как друг я помогу. Иной себе
не ждала Доли, случилось, как должно. Предчувствие вело и 
привело сюда. Благословите вы меня на дело тяжкое?
 - Иди дитя, благословляю я тебя, с тобою наша сила, - 
молвил жрец.
И девушка ушла. 
Коня ей привели. Одежды не сменила. 
 - Пусть на земле восполнится веда о знаниях прошедших, о 
былых победах и Союзе Альвов!
Пришпорила коня и на скаку рукой схватила знамя. И 
расступился полк.
Сжимая зубы и держась достойно, не выдавая боль души, 
скакала дева вдаль, чтоб знамя выставить на видном месте. 
Готовая к ударам от неверных, готовая погибнуть. И 
развевались легкие одежды эльфа, струился шелк, знамениями 
древних, вновь память возрождая о забытых и далеких, неся 
собой их пламенный огонь. Незримой силой прикоснувшись к 
Другу-Расе.
Покров ведунский закрывал ее от пуль, от стрел и от лихий 
речей, от жлачи. И мчалась ввысь, неся свещенный образ, 
чтоб разбудить последних, тех, кто запоздал.
И ветер рассыпал слетающие с алых щек горючьи слезы. Как 
горько за невежство платя, неслась она, и тем же шла, спася 
еще кого-то, кто, быть может, оставшись жив, деяний ратных 
и высоких свершит немало, честью род покрыв свой и потомкам 
пламенным примером будет. А она? Что даст она, продолжив 
жить? Скитаясь между люди, хорошая и друг, а все ж чужа, а 
все ж не ведая то что-то, что другие давно на счастье 
выплали себе. И радуют своих мужей, взрастят детишек 
славных.
Все верно, так должно и быть. Уж близко так к вражине. И 
щит… Жрецы сдержали слово и ровно в срок ее оберегали. 
Катились слезы… Встало знамя… Взметнулось вверх и ахнули 
последние проснувшиеся… И началась война… Благословенна 
будь, Земля! Тебя люблю и сердцем я пылаю!
И с первых капель крови девы-ян, что так и не смогла 
вернуть себе девичье естество взлилась рекою кровушка 
богатырей умелых, что честью вызволяли наше стадо… 
Заблудшее, домой вернувшееся, исхудалое… Чтоб снова век 
культуры возрождать.
Была она из альвов – не была, кому то знать. Но память-
благодать. И будущим девицам наущенье, беречь святыни и не 
прать, детишкам все передавать и свято чтить свои коренья. 
В них сила Божья и Любовь. И тем и славен весь наш Род. 
Могучий и Счастливый, детки.

Вопрос в глазах я ваших вижу, что ж, отвечу, пусть не 
селится непонимание в душе младой. 
Коль ведуны смогли ей дать защиту, чом и назад ей 
воротиться невредимой не позволили? На то была своя задумка 
мудрая. Для тех, кто в их полку стоял, смерть девы ничего 
не значила, была всего одной из них, одной из тех, кто в 
битве той полег за право мудрое. И понимание сопровождалось
в душах их. А по той бок совсем иное чувство было. Увидев 
знамя за свободу мудрую и благо, и жертву, что невинной 
полегла, родилось пламя в душах спящих и они свой выбор 
сделать в тот же час смогли! И смута учинилась в вражьем 
полке. 
Спустя годину так никто за деву и не вспомнил. Светило 
знамя и под ним кипела битва, возрождающая младость на заре 
всей человечества опять.
И где-то там втоптались в кровь и пыль ее одежды и одежды 
тех, кто сдал свои тела в угоду высшей доле, чтоб 
обеспечить процветание родов и вновь вернуться да по новой 
воле, и опыт новый постигать. Они телами бренными дорогу 
проторили вперед своим войскам, которые домой вернувшись к 
сроку на радость женам, дочкам, сыновьям, хвалили память 
умерших по полку. И словом добрым помяли, кого знавали 
сами. 
Ее никто не помянул. Не видьте девы героиню в ней такую, 
чтоб наурочно доленьку свою ломать. И путь в красе чужой 
избрать. Не помянул ее никто. Не потому, что не знавали 
люде. Но не было ни мужа, ни детей, тех истинно, кто б смог 
за ней тужить. То друзи да и ведуны помяли словом, да й 
записали в наущенье, чтобы помнить. Но не была для них она 
чуть выше или славней тех, кто рядом с нею также жизни 
положил. И памятовали о ней, как и о всех звитяжных боя. 
То жены плакали своих мужей не увидав по возвращенью… и 
деткам рассказали по деяниях великих, которыми покрыл по 
чести их отец…
А про нее… Хиба ж ее мужчины те смогли бы вспомнить? То 
жены ж вже у них свои давно были, и коль вернулись с боя, 
то теплом встречали в хатах их. А уж на поле пок стояли, то
здалеча поди узнай, кто скачет на коне том быстром.
Тож жили, детоньки они, и дела не было им до нее уж 
никакого, а коли вспомнили б случайно, то думали, что и 
она, как жены их, живет своей хатыною в каком-то крае, при 
муже, радует его и деток холит и лелеет.
Прельщаться никогда нельзя, дытыноньки, гордыню 
возвеличивать и ждать чего-то важного, в угоду своей доле, 
чтобы выше прочих вас сумела ставить. 
Валькирия та не ждала, лишь делала, что должно, как прочая 
жена в тот час стелила постиль, и знала, что не героинею 
вдаль мчится, а одной из тех, кому сегодня за святую Русь 
на крылах Маты Сва уйти придется. То дело, что она 
свершила, любой так само мог свершить, и неподобе то 
считать, что знамени неся, она свершила более, чем богатырь 
мечом махая вкупе боя.
Отож, дивчата й хлопчики, вы прошлое на ус мотайте, да не 
забывайтесь, что сердцем чуять правое оно, свой путь терять 
не можно, в челе у каждого звезда горит, чтоб освещать 
дороженьку вперед. Свое неся, чужою красотою не прельщаясь.
Закончил дедушка, поднялся, опираясь палицой своей о землю, 
улыбнулся ласково в усы, да пожелал всей детворе озарной 
ночи.
11-12 февраля 2011 г.
Designed by Lainurol, 2007-2010
Developed by Stranger, 2008